Ольга Громова: «Я рассказываю о настоящих судьбах в форме художественного текста»

Ольга Константиновна Громова с 17 лет в книжном деле – библиотекарь, главный редактор профессионального издания «Библиотека в школе», редактор детской литературы, писатель. Но сегодня наш разговор в большей степени посвящен писательской судьбе Ольги Громовой, чья первая книга вот уже больше десятка лет – один из главных лонгселлеров издательства «КомпасГид».
Рубрику ведет Светлана Зорина, главный редактор журнала «Книжная индустрия».

– Ольга, у вас долгая книжная история. Расскажите, с чего она начиналась?
– Я вообще работаю с 16 лет. И в книжное дело пришла девочкой без специального образования на студенческий абонемент библиотеки Второго московского медицинского института – выдавать учебники. Уже потом сознательно пошла учиться библиотечному делу и без малого четверть века отработала в этой сфере. 
А потом были восемнадцать лет в издательском доме «Первое сентября», где я с нуля создавала газету «Библиотека в школе», превратившуюся в журнал. И никаким писателем быть не собиралась. И если бы кто-то в то время сказал мне, что я буду в этом качестве давать вам интервью, я бы сильно смеялась. 

– И тем не менее это случилось… Как же так?
– Еще задолго до всех этих времен я подружилась с соседкой, жившей в нашем подъезде и бывшей на 25 лет старше меня. Несмотря на разницу в возрасте, у нас оказались какие-то общие интересы и неожиданно – общие воспоминания: мы воспитывались в очень похожих старомосковских семьях, где играли в те же игры, читали те же книги, любили ту же музыку и исповедовали те же принципы. Однажды Стелла Натановна проговорилась, что шестилетней девочкой была с матерью в ссылке в Киргизии. Очень не любила это вспоминать, но время от времени, поддаваясь моей настойчивости, все же стала что-то рассказывать, и я поняла: за этим стоит необычная история. Много лет я уговаривала ее писать воспоминания. Убедила лет эдак через десять- – писать очерки-воспоминания для педагогической газеты «Первое сентября». Писала она, надо сказать, прекрасно. Очерки получились удивительные. И вот однажды именно как автора этих очерков Стеллу пригласили в одну подмосковную гимназию на встречу с детьми и взрослыми. Стелла вернулась оттуда вдохновленная. Обещала детям, что будет писать дальше. А мне вдруг через какое-то время заявила: «Знаешь, Ольга, ну их, эти мемуары… кто их теперь читать станет (это уже конец 90-х годов – ОГ), столько уже всего опубликовано. А вот с детьми об этом никто не говорит. Нужно делать из этого повесть для детей. Чтобы история была правдивая, но как художественный текст написана».


Настоящая героиня истории Стелла Дуброва. Страница рукописи

Я загорелась: мол, давайте, вы будете писать, а я – редактировать. Так Стелла сама несколько глав воспоминаний обработала уже в формат повести: с диалогами, описаниями обстановки. Они вошли в окончательный текст книги почти без изменений. А потом она заболела. И последние года полтора нам обеим было не до текста. Оказалось, что ухаживать за ней, кроме нас – соседей – некому: своих мужа и сына она похоронила еще задолго до этого. Однажды, когда Стелла понимала, что уже не встанет, она взяла с меня обещание, что я эту повесть доделаю. 
Попробуйте не дать обещание умирающему человеку… А потом попробуйте его не выполнить… Тут не захочешь – станешь писателем, а уж каким – это как получится. 

– И вот вы взялись писать повесть на основе воспоминаний. Как это было? 
– Сначала воспоминания – толстенная распечатка с пометками самой Стеллы, а она в 70 лет компьютер освоила ради этого, – лежали у меня мертвым грузом почти пять лет после ее смерти. Я совершенно не понимала, как за это браться. Я же не детский писатель, и вообще не писатель! Журналистика, тем более узкопрофессиональная, – совсем другая специальность! Время от времени открывала все это, перечитывала и говорила себе: ты не знаешь, как пишутся детские повести, закрой, не порти материал. Но знаете, как бывает, когда очень долго о чем-то думаешь: вдруг в голове что-то щелкает и ты понимаешь, что должно получиться в итоге. А когда это видишь, то понятно, куда идти: и по шагам начинаешь двигаться. Ну вот я и пошла. По шагам. Писала кусочками. Сначала то, что рассказано в мемуарах целиком и нужно только отредактировать, перестроить, сократить. Потом то, что почему-то не дописано – Стелла набросками писала, не подряд, отвлекалась. Были истории, которые и вовсе не записаны – рассказаны когда-то одной-двумя фразами, а их жалко упустить, например исключение из пионеров. Но тогда нужно восстанавливать целую цепь событий. И вот тут начались «раскопки»: что могло быть и почему. Как происходило, что говорили, что думали, что слушали, что пели и читали. 

– Пока писали, вы же думали, как будете искать издателя, кому предлагать?
– Я думала, что вряд ли найдется сейчас издатель, которому будет охота зачем-то вкладываться в книжку никому не известного автора на тему, на которую уже столько всего написано. На дворе 2010-е годы. Уже Солженицын, Шаламов в школьной программе. Мы с мужем больше думали о том, что вот допишу, надо будет подсобрать денег, издать за свой счет, подарить двум-трем десяткам любимых школьных и детских библиотек и на том считать, что мы долг перед Стеллой выполнили. 
Но случаются неожиданности. С этой повестью вообще – одни сплошные неожиданности. 
Мы встретились с главой «КомпасГида» Виталием Зюсько на книжной ярмарке, наверное, осенью 2012 года – попить кофе, обменяться новостями. Я же, как главный редактор журнала «Библиотеки в школе», отслеживала все поле детских издательств и с самого начала с интересом следила за развитием «КомпасГида», никогда мимо их стенда не проходила. Да и вообще тогда на ярмарках было что обсудить. Почему-то зашла речь о мемуарной литературе, и я, к слову, рассказала, какой материал о необычной судьбе достался мне и что я пытаюсь из него сделать. Виталий попросил почитать. 
«Так недописано!» – говорю. «Неважно, – отвечает – я же не про публикацию, просто про такую судьбу почитать интересно». В целом история у меня уже была собрана, только не оформлена – без пролога, эпилога, без последней главы даже, и текст совсем грязный. Ну просит – ладно, я ему и отправила вечером как есть. 
На следующий день Виталий звонит. «Значит, так: во-первых, вы испортили мне всю ночь, во-вторых, я ставлю это в издательский план, вот вам дедлайн – извольте дописать».
 Я, что называется, выпадаю в нерастворимый осадок. Слов у меня нет и даже эмоций в первый момент никаких. 
В общем, в «КомпасГиде» оказалось все строго: договор, восемь месяцев мне на доводку текста и – поехали. В феврале 2014 года книжка вышла осторожным тиражом 2000 экземпляров. Я-то про себя думала: что если эти огромные две тысячи когда-нибудь продадутся, я буду считать, что свои обязательства перед Стеллой выполнила с лихвой. И дальше стану заниматься своим основным делом – журналом «Библиотека в школе». 


Обложки первого издания (художник Мария Пастернак), бельгийского и немецкого изданий «Сахарного ребенка» 

– Но издатель, как выяснилось, думал иначе. Книжка продается и вот двенадцатый год переиздается. У «Сахарного ребенка» есть даже два варианта издания: условно «детское» – только повесть с коротким послесловием и иллюстрациями Марии Пастернак и условно «взрослое» – та же повесть, но с большим авторским комментарием и архивными документами. Это один из главных лонгселлеров «КомпасГида». Почему?
– Вы знаете, книга попала в какой-то читательский нерв. Причем у самой разной аудитории. И дело не только в том, что история шестилетней Эли и ее мамы задевает сама по себе. Она, конечно, задевает. И задевает то, что это хотя и художественный текст, но он все же написан на основе реальной судьбы. Но за эти годы из множества встреч и писем выяснилось, на мой взгляд, еще более важное: «Сахарный ребенок» побуждает читателей узнавать свою собственную семейную историю, расспрашивать родителей о дедушках и бабушках, прадедах и прабабушках – какими они были, где жили, что пережили. 
Недавно на одной из встреч читатель-одиннадцатиклассник с горечью сказал: у меня прадед так долго прожил, столько рассказывал о жизни в начале двадцатого века, а я – дурак! – не слушал. Сейчас разве вспомню? 
И неважно, перекликается ли их семейная история с историей героев «Сахарного ребенка». Важно, что книга – стимул ее узнать и, может быть, сохранить. 


– Двенадцать лет на российском рынке – само по себе достижение, но, кроме этого, есть еще и множество переводов. У нас очень мало примеров такого разнообразного количества переводов русских книг на иностранные языки. Сколько их сейчас? Почему такая популярность именно у этой книги?
– Сейчас у меня на руках десять переводов. В работе еще четыре. 
Причем разброс стран, культур поражает: от датского и французского до тайского. Когда впервые возникло предложение о переводе от крупного бельгийского издательства Clavis, я спросила у Виталия Зюсько, написавшего мне, что Бельгия хочет купить права, зачем бельгийцам книжка про советскую историю. Они-то что там забыли? Он ответил, что не знает, но они очень хотят. Ну хотят так хотят. На этот вопрос ответила мне потом переводчица, которая переводила книгу на нидерландский язык. 
«Для наших издателей, – написала она, – эта повесть о воспитании и выстаивании человека в нечеловеческих условиях, роман взросления, а условия эти могли оказаться любыми – хоть англо-бурская война, хоть вот Советский Союз, хоть что угодно другое». 
Это подтверждалось потом многими изданиями. Например, рецензия во французской Le Monde напрямую выводила главной героиней книги маму, а не девочку, стало быть, делая главной идеей именно воспитание и, по сути, спасение ребенка силой культуры матери. 
Немецкое издание вышло оформленным фотографией взрослых матери и дочери на обложке, тем самым подчеркивая, что они выстояли вместе. 
Я про каждое издание могу говорить без конца. Про вышитую латышскую обложку, «мокрую» тайскую акварель, загадочную грузинскую вязь и невероятную арабскую книжку «наоборот». В каждую книгу заглядываешь, как в другой мир. 
Не зря же, когда «КомпасГид» отмечал 10-летие «Сахарного ребенка», он устроил передвижную выставку обложек книги. Их было 13 штук: три русских и 10 зарубежных. И про каждую было что рассказать.

 – Чутье издателя не обмануло. Книжка не только успешно продается, но еще и в театрах ставится. Я регулярно слышу о спектаклях по «Сахарному ребенку» и уже сбилась со счета.
– Шесть премьер было за это время. Интересно, что самый первый спектакль – постановку режиссера Зои Хлопниковой в детском театре «Кукарямба» ДШИ г. Ясногорска Тульской области – играли не только у себя, но и Москве на ярмарке non/fictio№ в 2017 году, и даже в Берлине на фестивале детских русскоязычных театров, где, кстати, получили первое место! Это было одно из самых необычных постановочных решений: роль главной героини играли сразу четыре девочки-подростка, причем ни одна из них не притворялась шестилеткой и на сцене находились сразу все четверо, каждая – со своим характером. 


Сцены из спектакля «Сахарный ребенок» театра «Кукарямба» ДШИ г. Ясногорска Тульской обл.

Потом начались профессиональные постановки. Спектакль в московском Центре им. В. Мейерхольда шел несколько сезонов в постановке Полины Стружковой. Сейчас идут спектакли в Сургуте (режиссер Иван Миневцев) и Нижнем Тагиле (режиссер Ринат Кияков). 
Совершенно необыкновенная история получилась с постановкой Нелли Уваровой. Началось все с эскиза театрализованной читки в рамках творческой лаборатории «Вслух», которая уже несколько лет работает в РАМТе. То был первый или второй сезон. Но эти эскизы показываются один раз! И Нелли Уварова, которая ведет большую работу со взрослыми, имеющими ментальные проблемы, в благотворительной галерее «Наивно? Очень», выводит этот спектакль туда. И актеры РАМТа соглашаются играть на этой сложной площадке – в крошечном зале, где зрители сидят буквально у них под ногами. Спектакль играется редко, билетов очень мало, и их надо ловить, но дело того стоит. Тем более что доход идет в пользу галереи. 
А у меня в связи с этим появился уникальный опыт: на радио «Говорит Москва» у нас с Нелли прошло двойное интервью. Это была такая программа – совместный проект радио «Говорит Москва» и онлайн-издания об образовании «Мел». Необыкновенно интересно, когда ты отвечаешь на вопросы и тут же слышишь, как отвечает режиссер, которая проживала, прорабатывала твой текст и у нее может быть совершенно иной взгляд на него. Это интервью и сейчас можно найти. 
В октябре 2025 года я ездила в Рязань на премьеру. Спектакль в Рязанском театре драмы поставила Светлана Кузянина – не просто талантливый режиссер, но еще и профессиональный хореограф, а в прошлом – сама балерина. Спектакль получился удивительный – полный драматизма, при этом необыкновенно музыкальный, хореографичный, но ни разу не производящий впечатления мюзикла. Так что, как принято говорить: следите за афишами! 


Сцены из спектакля «Сахарный ребенок» Рязанского театра драмы.

А на радио России прошел и сейчас выложен в открытом доступе радиосериал с Анной Каменковой в главной роли. Как он мне нравится! Я его переслушиваю время от времени. 
Совершенно не думала, что у этой истории будет такая судьба. 

– Однако про новую книгу вы все-таки задумались, и не так уж много времени спустя. 
– Прошло чуть больше года с выхода «Сахарного ребенка», когда, разбирая дома старые фотографии, я наткнулась на фото женщины, у которой мы однажды в отпуске на юге снимали квартиру. И вспомнила ее историю о том, как гитлеровцы угнали ее девчонкой в 1942 году в рабство в Германию. И подумала, что вот тоже судьба необыкновенная и из нее тоже может получиться повесть. Нужно бы найти эту женщину… Кинулась искать. Оказалось, что ее уже много лет нет в живых. И вообще свидетелей тех событий все меньше. 
Спросить не у кого, а я об этом практически ничего не знаю кроме того немногого, что она мне когда-то рассказала. Ведь в советское время об этом почти не писали. Я уж не говорю об учебниках. Но и в художественной и документальной литературе почти ничего не было. Собственно, была одна известная книга: Виталий Семин «Нагрудный знак OST» (1976). Еще эта тема прошла третьей сюжетной линией в тетралогии Юрия Слепухина «Перекресток». Да и то – эта часть вышла много позже первых двух. Вот, пожалуй, и все, что реально было известно. Остальное – краешком, вскользь в каких-то произведениях. 
По моему характеру я должна была бы испугаться: не справлюсь, не знаю ведь ничего, а тема такая – больная, тонкая. Но было уже поздно: идея затянула. Так начались пять лет работы. Истории людей, угнанных в Германию из СССР на принудительные работы во время Великой Отечественной. Истории тех, кто жил в Третьем рейхе и встречал там тех самых остарбайтеров – «восточных рабов». А попутно – истории тех немцев, кто воевал на Восточном фронте, хотел он того или нет. Книги, документы, дневники, воспоминания… Вместо задуманной небольшой повести получился объемный роман для старших подростков. Он называется странным именем «Ва́льхен» – ласковое немецкое уменьшительное от русского имени Валентина. Читатели дождались его только в 2021 году. 


Обложка книги «ВАЛЬХЕН»

– Чем отличается эта новая книга?
– Ну, во-первых, это целиком моя книга. Здесь мой голос, и он другой. В «Сахарном ребенке» моей задачей было сохранить голос Стеллы, интонацию ее воспоминаний, не спорить с ее восприятием мира. 
Здесь я не только изучала сложнейшие исторические темы, которые не изучали в школе (которые и в профильных-то институтах изучают далеко не все!), но и искала для себя ответы на трудные вопросы. Потому что не только для моих героев – подростков тех времен они непросты, они и для взрослых нашего нынешнего времени совсем нелегки. Враг твоего врага – друг тебе? А тот, кто принадлежит к стране твоего врага, – обязательно тебе враг? Если бог есть, почему он допускает войны и власть людей вроде Гитлера? 
Ну и потом, для меня это роман не о столько о войне, сколько о любви во всех ее проявлениях на фоне войны. Для меня это было чрезвычайно важно. Книг о войне подросток читает много. Разных. Правдивых и – будем откровенны – порой и не очень. Поэтому я старалась писать максимально точно по дневникам, письмам, воспоминаниям и фотографиям. Практически каждое событие и каждая деталь откуда-то взяты и кем-то из специалистов проверены. И мне был важен не фронт, а люди, оказавшиеся на обочине войны, – те, кто не только не хотел ее, но даже не мог в ней участвовать, защищая свою страну. Люди, о которых как бы «забыли»: в оккупации, в плену, в глубоком тылу – и в нашем, и в немецком тоже. 
И, кстати, по «Вальхен» в РАМТе в рамках лаборатории «ВСЛУХ» поставлен театральный эскиз режиссера Антона Маликова – очень неожиданный и очень интересный, который тоже выложен в открытый доступ. Очень хочется надеяться, что этот эскиз вырастет в полноценный спектакль.


Сцены из театрального эскиза «Вальхен» РАМТ. Фотограф Мария Моисеева.

– Как бы вы определили свое писательское творчество? 
– Наверное, рассказыватель настоящего. Я неправильный писатель. Совсем не умею сочинять сюжеты. Если они приходят ко мне в виде настоящих судеб людей, о которых хочется рассказать, тогда что-то получается. Если нет – я и не пишу. 
«Сахарный ребенок» – настоящая история семьи и история раскулаченных Южаков, собранная из того, что смогла вспомнить Стелла и что мы смогли восстановить по датам и деталям, но рассказанные в форме художественного текста. 
«Вальхен» собрана из множества судеб, которые встретились мне во время изучения этой темы. Все они сплелись в романе, но все они были. Поэтому меня даже не удивляют письма, которые я получаю от читателей, и отзывы в соцсетях, где люди пишут о том, как встретили в романе историю своих прабабушки, прадедушки, а то и целой семьи. Мне писали и сами люди, пережившие репрессии, оккупацию, потерю арестованных близких, и даже женщина – бывшая остарбайтерка, кстати, очень тепло вспоминавшая своих бывших хозяев. Творческие встречи нередко заканчиваются рассказами слушателей об истории своих семей, о разысканиях по документам или о том, как уговаривали родных стариков рассказывать, а те порой и не хотели вспоминать… 

 – Да, жизнь порой подкидывает истории, в которые сложно поверить. Блогер из Санкт-Петербурга Ирина Лисова обвиняла вас в том, что вы «насочиняли небылиц» и выдаете это за «документальную историческую повесть».
– Да, это к вопросу о рассказывании настоящего. Я рассказываю о настоящих судьбах, просто в форме художественного текста. Тот факт, что я пишу художественный текст, не означает, что я рассказываю небылицы. Бывают люди, не готовые принять мысль: на свете существует правда, которая им не нравится. А бывают люди, с какой-то стати решившие, что раз они не принимают какие-то части истории, то они бо́льшие патриоты нашей страны, чем другие. И с этой позиции начинают обвинять тех, кто не похож на них самих. Да это бы ладно. 
Меня гораздо больше удивляет и, надо признать, сильно задевает другое. Вот Лисова начала писать какие-то обращения, требования в оргкомитеты книжных фестивалей, библиотеки с требованием отменить участие тех или иных издателей в фестивалях или выступления где-то отдельных писателей. Ну, окей, обращается – имеет право… А профессионалы-то почему сразу принимают позицию «отменить на всякий случай»?! Вот я чего не понимаю. Кто тут профессионал? Кто РЕШАЕТ и ОТВЕЧАЕТ за программу? Писатель – это если и профессия, то другая. Не та, которой учится человек, много лет изучая книжный рынок, психологию чтения, читательский репертуар, чтобы грамотно провести фестиваль, организовать встречи. Так почему профессионалы – книжники, библиотекари – вдруг резко пугаются и сразу легко отказывают издателям, авторам, не понравившимся одному человеку? По сути, по одному оговору? Меня удивляет вот это: отсутствие профессионального самоуважения и профессиональной консолидации. 
И почему только один «КомпасГид» подал иск о защите деловой репутации? И выиграл суд в первой инстанции! А что, деловая репутация других издателей, не раз снятых с фестивалей по этому же оговору, не пострадала? Ну ладно, это уже вопрос в воздух. Каждый выбирает для себя.

– Ольга, вы человек, связанный с книгоизданием, как бы вы определили состояние современной детской и подростковой литературы?
– Года полтора назад у меня была забавная история. На какой-то книжной ярмарке ко мне подошла некая юная барышня с микрофоном, увидев, что я даю автограф-сессию. Попросила интервью. Представилась неизвестным мне новым телеграм-каналом про литературу. Бойко начала с вопроса: «В наше время, когда дети не хотят читать, да и ярких писателей, вроде Драгунского и Крапивина, на нашем небосклоне нет…» Я отказалась дослушать вопрос, отказалась давать интервью и отправила барышню учить матчасть: читать о премиях Крапивина, «Книгуру» и других, изучать стенды, читать книги, смотреть, сколько детей, не желающих читать, покупают книги, и сказала, что готова при этом условии побеседовать с ней через годик. 
На мой взгляд, русская детская литература десятых-двадцатых годов нашего века переживает взлет, какого не было давно. У нас огромное количество очень ярких писательских имен – причем не только столичных, что очень важно. И замеченных не только в нашей стране, что тоже очень важно! Наши писатели переводятся!


И вот тут-то очень хочется, чтобы все многообразие нашей нынешней детской и подростковой литературы поддерживалось на государственном уровне. Именно многообразие, а не отобранный по неким «экспертно-доносительным» письмам ряд. 
У нас появились прекрасные нон-фикшн-книги, не копирующие иностранные, с абсолютно оригинальной идеей и подачей. Их пока не очень много. Но они есть!
Развивается сравнительно новый для нас жанр современной городской сказки. С одной стороны, он наследует андерсеновскую или шварцевскую традиции, а с другой – обсуждает современные подростковые проблемы. В этом ряду отмечу необычный цикл «Волшебная почта» Дарьи Герасимовой. Только что вышла последняя часть, но первые две уже успели закончиться в продаже, надо допечатывать. А художница Мария Орановская успела даже получить диплом «Образ книги – 2025» за необыкновенные иллюстрации к первой книге.
А еще моя личная симпатия в этом жанре – «Желтые шторы, морская свинка и конец света» Ольги Мареичевой, очень странные истории для старших подростков, написанные на основе детских страшилок и классических сказок, но порой совсем не сказочные и несущие глубокие смыслы.
О более привычных, классических жанрах – повестях, романах, рассказах – я уже не говорю. На талант и мастерство многих авторов я смотрю прямо-таки с завистью – до них еще тянуться и тянуться. И я, кстати, стараюсь учиться у некоторых из них, если вообще можно говорить о том, что можно выучиться умению писать.

– Можете назвать любимые имена?
– Вы хотите, чтобы мы заняли весь журнал? Или чтобы это был бенефис авторов «КомпасГида»? Я могу говорить о прекрасных современных писателях примерно… бесконечно. Не только о тех, кто печатается в «КомпасГиде». Хотя, конечно, о них в первую очередь. Потому что как член редсовета, знаю, насколько строго издательство отбирает рукописи. Знаю, что бывает: человек публикуется в издательстве постоянно и вдруг – бац! – новую рукопись не взяли. Все строго – дорабатывайте, а порой и – переписывайте, или просто – «ну, не наше, простите». 

– Вот вы упомянули «Образ книги», который, кстати, иллюстраторы «КомпасГида» получают не первый раз. А как, по-вашему, нынешняя иллюстрация отличается чем-то от, скажем, начала двухтысячных?
– Я не художник и не художественный редактор. Я разбираюсь в этом лишь ровно как любой потребитель книги с более-менее развитым вкусом. Не больше. Мне кажется, что нынешние издатели, как и раньше, делятся на тех, кто хочет на потребу низкопробному вкусу требовать от художника «глазки-лапки и розовых пушистиков», чтобы их книжки стояли в каждом супермаркете у кассы и стоили копейки, и на тех, кто хочет с уважением относиться и к читателю, и к тексту. И, соответственно, не предлагать читателю низкопробные тексты, проиллюстрированные конфетными картинками. Просто мне кажется – а я могу судить только по тому, что вижу на ярмарках, – что вторых стало больше, чем первых. Возможно, наш читатель, утолив первый книжный голод в девяностых-двухтысячных, «повзрослел» и тоже научился уважать себя и хорошую книгу, в том числе и детскую. Возможно, терпеливые издатели его в конце концов воспитали. 
Я все больше вижу качественных, смелых, неаляповатых, стильных иллюстраций к детским книгам. И, что интересно: часто это иллюстрации совсем не яркие, не многоцветные – черно-белые, с одним дополнительным цветом. Та же Мария Орановская иллюстрировала «Волшебную почту» в ч/б графике – и это не был заказ издательства «из экономии», это было ее изначальное решение. Мне это все очень нравится, но, повторюсь, про иллюстрации мое мнение крайне дилетантское.

– Тогда вернемся к писательскому творчеству. Заметным явлением на детском книжном небосклоне стал необычный сборник рассказов «Праздник непременно наступит. 13 новогодних историй». Во-первых, он не для маленьких детей, для которых чаще всего издаются новогодние книжки, а для подростков, во-вторых, 13 историй написаны тринадцатью разными авторами. И в их числе – вы. 
– С моим рассказом «Елкина елка» в этом сборнике тоже связана занятная история. У издательства возникла идея сделать сборник из рассказов исключительно тех авторов, что уже публиковались в «КомпасГиде». То есть письма-приглашения в сборник авторам рассылали индивидуально по выбору издателей. Получила такое письмо и я. Идея проста: собираем рассказы про Новый год. Примерный объем… сроки… сообщите, согласны ли вы поучаствовать в этом. Я, признаюсь, струхнула. В короткой форме чувствую себя крайне неуверенно. Много раз пробовала: обычно ничего путного не получалось. А тут рядом будут такие мастера: Дашевская, Немеш, Басова… куда мне! Это остальные не знают, кому еще предложено, а я-то в редсовете, я знаю! И я подговорила главного редактора Марину Кадетову, на почту которой авторы должны присылать рассказы: я пришлю ей свой рассказ, но на диск редсовета для обсуждения она выложит его без фамилии автора. Я ведь тоже буду остальные рассказы обсуждать. А мой пусть коллеги обсуждают, не оглядываясь на то, что это я. Чтобы не боялись говорить то, что думают, не деликатничали. Марина согласилась. 
На онлайн-планерке кто-то спросил, вот, мол, рассказ «Елкина елка», а фамилия-то где? Марина ответила: «А, забыла автора, потом впишу». Обсуждали строго. Сказали: рассказ милый, но финал не дотянут. Понятно, что хотел автор, но надо довести до ума. После планерки мне позвонил Виталий Зюсько и спросил: «Это же ваш рассказ?» Он вычислил сразу, но на планерке решил промолчать. Он, мол, считает, что рассказ в лучших традициях Андерсена, но нужно усилить главную идею: девочка чувствует себя счастливой от того, что изо всех сил пожелала добра другому. Обсудили варианты. На следующей планерке исправленный рассказ приняли, и тогда уже я раскрыла имя. Коллеги посмеялись, обозвали партизанкой. Спросили, не страшно ли было. Страшно, конечно. Еще как! Зато полезно! Но в целом все согласились, что это было честно. 
Московская художница Евгения Двоскина добавила сборнику шарма, сделав его озорным и изящным. И сборник по популярности превзошел все ожидания издательства. 
А недавно я услышала от учителей-словесников о двух разных подходах к этим подростковым рассказам. Одни берут их как пример продолжения традиции рождественских историй в европейской литературе наряду с такими рассказами XIX – начала XX века. А другие читают эти рассказы без всякой привязки к Новому году выборочно, если тот или другой хочется обсудить с подростками на уроке или даже классном часе, когда тема кажется актуальной. 

– Не будем нарушать традиции – завершающий вопрос о ваших творческих планах. Что в них?
– Вообще-то у меня задуманы даже две книги в разных жанрах. Но я в этом деле очень суеверный человек. Это единственная область, где я суеверна. Давайте не стану ничего разглашать, а то не сбудется. 

Опубликовано в журнале «Книжная индустрия», №02, март-апрель, 2026